| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Marlene Dietrich
содержание

— Людям свойственно думать, что у публичной персоны нет права на частную жизнь, — предположил я.

— Но, милый, если бы я отвечала согласием всем корреспондентам, кто заявляет: «Как бы мне хотелось встретиться с вами»... Представь себе! Все они приносят цветы, цветы, цветы, — а я посылаю их своим друзьям. Каждый ждет, что я устрою прием — для этих чужих людей! Но я никогда в жизни не общалась с незнакомцами! Да и с чего бы! Чтобы у них в памяти осталась эта беседа! О дожде, о погоде... Англичане именно такие: «Ха-ха! А не поговорить ли нам о погоде?» И они пялятся в окно, словно я не знаю, что там за стеклами... Как же они глупы! Поверь мне, Дэвид, большинство людей глупы! Но я люблю встречаться с друзьями вот еще из-за чего, — сломав ногу в шестой раз, заметь, ту же самую ногу, — я наконец-то отказалась от гипсовой перевязки. Именно потому я залегла в кровать, и с тех пор я — здесь!

— Но ты все же выходишь? — подчеркнул я, вновь и вновь возвращаясь к ее якобы поездкам в Швейцарию. — Тебе хорошо с самой собой?

— Нет, — услышал я в ответ. — Я больше не могу ходить, поскольку нога практически не сгибается. Но я человек организованный. У меня все документы под рукой, даже чайник вскипячен, чтобы сделать заварку. И я вовсе не собираюсь сдаваться. Ну, кости подвели. Одна и та же нога ломается в шестой раз, так что представь себе мое положение. С правой ногой все в порядке, а вот с левой... Но я говорю себе: «Ачего ради рисковать, если на улице полно фотографов?» И зачем переходить из комнаты в комнату? К примеру, идти в гостиную? У меня же все под боком — и папки, и книги, — все! Зачем тащиться на кухню?! Что я там забыла?! Секретарша приходит трижды в неделю. Она перепечатывает письма и делает фотокопии. Я прекрасно обеспечена. Раймон здесь больше не работает, я взяла человека, которого зовут Мануэль. Кроме того, обо мне заботится жена работника гаража. Она очень добра. По утрам она приносит завтрак. Потом, здесь же есть магазин, куда я звоню, и мне присылают горячую еду, так что мне не приходится самой готовить... Кроме того, у меня чудная американская секретарша, замужем за французом, она очень добросовестна, честна и ведет все мои дела. Как я уже говорила, я прекрасно устроена и не избегаю общения, равно как нельзя назвать меня беспомощной и несчастной. Марлен не была несчастной, пусть даже ее считали беспомощной. Моей любимой французской певицей, восхитительным другом считалась Барбара, которую многие превозносили даже выше Пиаф. Ее образ характерной певицы, для которой смерть и любовь сливались воедино и значили одно, — неповторим. Марлен поначалу ее недолюбливала, но, осознав, что немцы воспринимают Барбару как «Гарбо шансона», по большей части из-за схожего нежелания обеих актрис раскрывать личную жизнь, вдруг как-то к ней потеплела. В январе 1986 г. Барбара и Жерар Депардье начинали своими номерами мюзикл «Страсть Лили». Он представлял собой весьма странную драму, где главным действующим лицом выступал некто вроде Джека-Потрошителя. Марлен с восхищением отнеслась к самой теме спектакля и через несколько лет пошла взглянуть и на саму Барбару в некоем театре в Париже. Одним из лучших ее шлягеров тех лет стал «Черная любовь смерти», песня, посвященная СПИДу. Теперь в конце любого спектакля после исполнения песни, в переводе звучащей не иначе как «Когда я подохну, схороните меня в фортепьяно, словно корову», Барбара переваливалась через свой знаменитый инструмент, изображая агонию. Марлен просила меня прислать ей лучшие «СПИД-пластинки» Барбары, даже ту, которую я считал своей собственной, и 1 ноября 1989 г. раздался звонок:

— Звоню тебе, мой дорогой, потому что сейчас хочу говорить о смерти. Ты не думаешь, что это весьма мужественно? Наверное, я в тебе ошибалась. Пусть даже так. Я все время говорю о собственной смерти. Все мы должны умереть, а ежели к этому припутывается еще и семья... — ну, придется говорить и о семье. Мы должны думать о тех, кого любим. Пожалуйста, расскажи мне о своей семье.

— Да что тут рассказывать? Да и зачем вставлять факты моей жизни в книгу о тебе?!

— А потому, милый, что иначе твои читатели не поймут, что ты за человек. Да, конечно, ты им близок, — так же, как и мне, хотя бы своей вечной молодостью. Так расскажи мне все-таки о своих родителях.

— А у меня их нет, — вынужден был я признаться. — И я ничего не помню. Ну, мать скончалась от сердечного приступа в 1991-м, ею я восхищался, но всегда существовал человек, которого я заставлял себя называть отцом. Он был для нее кошмаром — и на словах, и на деле. Особенно любил пугать мать ее собственной смертью. Более всего ему нравилось это делать, когда они уже разошлись... Меня-то воспринимали как ребенка.... и он все время мне напоминал, какой же я счастливчик — «...ну, ты же понимаешь, воспитываться в доме, когда другие живут на улице...». Он повторял это непрерывно, приводя меня из магазина с новым костюмом, купленным в честь какого-то события, и вплоть до того момента, пока я не женился. Я ненавидел его — за то, как он относился ко мне, и за то, как он изводил мать. Дважды или трижды я пытался его как-то оправдать, но это заканчивалось тем, что потом я впадал просто в бешенство. Марлен говорила очень тихо:

— Никто не заслуживает такого, Дэвид. И тебе бы не мешало обрести некую уверенность в жизни, хотя бы для того, чтобы твои деньги не попали в дурные руки. А теперь поговорим о твоих друзьях — особенно о тех, кто покончил самоубийством.

— Ее звали Бетти Марс, и я очень любил эту очаровательную блондинку, — пояснил я. — Ей прочили славу новой Пиаф. Дело в том, что самоубийства и попытки такого рода не были редкостью в нервном мире музыкальной эстрады. Эдит Пиаф, Джонни Холлидэй и Сильвия Вартан хотели свести счеты с жизнью. Майк Брандт, звезда эстрады середины семидесятых и кумир множества женщин, выбросился из окна... будучи двадцати семи лет от роду. В начале шестидесятых Луиджи Тенко, восходящая звезда итальянской эстрады, у которого был краткосрочный роман с Далидой, покончил с собой, неудачно выступив на конкурсе песни. Далида, в свою очередь, скончалась весной 1987 г. от передозировки снотворного, что не вызвало у кого-то во Франции удивления, ибо ее мучили острые неврозы. А смерть Бетти на самом деле отсекла какую-то часть моей души. Отношение Марлен к тому, что случилось с этими двумя выдающимися звездами эстрады, ошеломило даже меня:

— Далида накачивалась таблетками. Она все время высказывалась насчет того, что хочет умереть. Слава Богу, у нее хватило на это сил, и она всех нас избавила от переживаний за нее. Но кто вторая? Бетти Марс, она тоже пила таблетки?

— Нет, она выбросилась из собственной спальни, — ответил я.

— О, это замечательно, — фыркнула Марлен, — выпрыгнуть из окна собственной спальни. Нет, Дэвид, на это я никогда не пойду. Представить только, что кто-то стоит на тротуаре... Их же запросто можно убить! Когда я отважусь на смерть, это будет сделано быстро и без боли. И не дыши в трубку столь ошарашенно. Я знаю, меня многие любят, но, когда страдаешь, это не помогает, особенно когда испытываешь боль. Я уже говорила, что мне сейчас не так плохо, — именно сейчас. Но это вовсе не значит, что не станет хуже. Слишком часто чувствуешь собственный возраст. Но испытывая страдания и думая, что, конечно, стала тяжким бременем для своей семьи, — я бы пошла на это. Но плох не сам поступок. Я прожила хорошую жизнь, и родные бы все поняли. Но, Дэвид, ты знал Лили Пальмер? Мы с ней дружили, и она покончила самоубийством. Она даже рассказала мне об этом — зашла навестить, и мы с ней обо всем поговорили. Неужели я могла хоть как-то помешать?! Она испытывала жуткие боли — от рака. Я очень любила ее, но не стала горевать, когда ее не стало. Я испытывала облегчение, ибо ее мучения закончились. Заболей я вдруг, твердо осознавая, что мне уже не выкарабкаться, я бы поступила так же. И была бы крайне расстроена, если бы кто-то пытался остановить меня. Если бы только у нас было право, — безусловно, мы бы выбрали смерть. Но, возвращаясь к нашему разговору, — о страховой полиции, к примеру, — разве это не существенно? Ведь эта служба избавляет от похоронных издержек тех, кто в данном случае ни при чем. Когда я умру, моей семье не придется ничего оплачивать. Я очень хорошо все продумала, Дэвид. Все уже предусмотрено, вплоть до мельчайших деталей.