| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Marlene Dietrich
содержание

«АННИ ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕ ЖИВЕТ»

«Если я не хочу ни с кем говорить, я всегда уезжаю в Швейцарию. В прошлом, когда мне не хотелось ни с кем встречаться после концерта и хотелось побыть в одиночестве, у меня не было возможности. Даже знаменитые люди иногда ужасно надоедают».

На следующее утро после премьеры в «Театр де л'Этуаль» Марлен дала интервью журналистке Нэнси Спейн — одной из многих знаменитостей, познакомившихся с ней в «Кафе де Пари». Ее близкими друзьями были Ноэль Кауард, Гилберт Хар-динг, Гермиона Джинголд и французская художница-модельер Жинетт Спаньер. Нэнси была одной из немногих, кому было разрешено приходить в гримерную Марлен перед началом представления. Марлен очень забавляло то, что покрой их пиджаков абсолютно одинаков. Интервью, которое она дала Нэнси Спейн, отличается удивительной откровенностью, возможно потому, что журналистка «поклялась собственной жизнью» не разглашать ни слова из того, что будет ей сказано. Вместо этого она написала замечательную статью, посвященную карьере актрисы, причем на превосходные степени не скупилась. После этого Марлен снова начала доверять журналистам. Четыре года спустя Нэнси погибла в авиационной катастрофе, и Марлен очень горевала. Услышав о смерти Нэнси, Ноэль Кауард написал: «Как несправедливо, что эта жизнерадостность, интеллигентность и жизненная сила исчезли с лица земли, тогда как скука и ужас продолжают жить». — Большинство журналистов нельзя назвать людьми, — сказала как-то мне Марлен. — Именно из-за них меня так плохо понимают. Журналисты никогда не удосуживались выяснить мою точку зрения. Впрочем, я бы не стала им ничего говорить, потому что они все извратили бы. Не сделала этого только та женщина, которая брала у меня интервью после парижской премьеры. Ее звали Нэнси Спейн, и она сдержала слово. Она была очень, очень добра. Она познакомила меня с Жильбером Беко — человеком, написавшим для меня «Мари-Мари». Я как раз искала песню для турне по Германии, и история о заключенном, который умоляет девушку написать ему, подходила мне как нельзя лучше. «Мапе-Marie, ecris done et souvent, au Quatorze-Mille-Deux-Cent». Когда Беко впервые услышал, как я исполняю его песню, он разрыдался. Я точно знала, что буду петь ее очень долго. Затем Анри Сальвадор написал мне еще одну чудесную песню «Ищите розу». Потом я исполняла и песню Марианны Освальд. Я подумала: «Что может быть такого замечательного в том, что человек пьет кофе?» Но песня всем понравилась. Еще я включила в программу немецкий вариант «Анни здесь больше не живет». Хотя Макс Кольпе не советовал мне этого делать, мне казалось, что слова как нельзя более точно отражают мои чувства к Германии. Марлен прилетела в Берлин в мае 1960 г. Ее очень беспокоило, как ее встретят на родине. Хотя Марлен согласилась выступить во множестве городов Западной Германии, пересечь границу она так и не решилась, несмотря на то что театр Восточного Берлина предлагал ей две тысячи фунтов за исполнение всего десяти песен. В аэропорту Марлен встречал канцлер Вилли Брандт и Хильдегард Кнеф. Когда она спускалась по трапу, ее начала бить крупная дрожь. Две тысячи человек собрались на летном поле, чтобы встретить своего кумира. Пожилая дама прижала Марлен к груди и воскликнула: «Разве мы не можем снова быть друзьями?» Обожание встречало актрису повсюду. Она посетила студии в Бабельсберге. В выпуске кинохроники мы видим, что Марлен очень напряжена. Она словно ждет, что кто-нибудь выскочит из толпы и набросится на нее. Позже она признавалась, что действительно опасалась взрыва. К угрозам следовало относиться серьезно: в первый вечер турне машину Дитрих забросали помидорами и тухлыми яйцами, как только она вышли из автомобиля и направилась к театру. Позднее ее встречали плакатами, на которых немцы, полагая, что Марлен забыла родной язык, поанглийски писали: «Марлен го хоум!» (Марлен, убирайся домой!) Но несмотря ни на что, концерты Дитрих проходили с огромным успехом. В зале «Титания-Па-ласт» в Берлине ее вызывали на бис шестьдесят четыре раза! Многие критики признавали, что это было лучшее выступление в жизни певицы, хотя качество живой записи оказалось не столь хорошим, как этого можно было ожидать. Как рассказала мне Марлен, Макс Кольпе переработал для этого турне несколько песен. Наибольшим успехом пользовались песни из «Голубого ангела» и «Одна в большом городе». «Мари-Мари» Марлен пела на немецком. Эта песня служила напоминанием о том, что произошло в прошлом. Спела она и «Ich habe noch einen koffe in Berlin». В Берлине Марлен записала весь концерт с Бертом Бакараком. После концерта она встретилась с Джозефом фон Штернбергом. Штернбергу было уже за шестьдесят, он тяжело болел. К сожалению, их разговор не записывался. Они всегда разговаривали друг с другом невнятным шепотом. Частично турне Марлен организовывал Норман Грантц. Однако вместо того, чтобы сопровождать ее, он укатил в Южную Америку с Эллой Фитцджеральд. Марлен говорила об этом немногословно, хотя такой поступок вряд ли доставил ей удовольствие. Во время турне она целиком и полностью положилась на Берта Бакарака. Многие замечали, что музыкальный директор вертел ею как угодно. Когда Бакараку захотелось послушать восточно-германскую оперу, Марлен даже решилась отпустить его «за Стену». Через несколько дней Берт вступился за Марлен в одном из ресторанов. К столику Дитрих и Бакарака подошла женщина, плюнула в лицо Марлен и сказала: «Это за Германию и за то, что ты сделала с нами». Берт убедил Марлен не отменять концерта и оказался прав — ее вызывали на бис множество раз. В Бад-Киссингене Марлен напугали уличные хулиганы, собравшиеся возле артистического входа. Бака-рак решительно раскидал бандитов и помог Марлен укрыться в автомобиле, пока парни опомнились. Хотя она никогда не говорила о нем даже с самыми близкими друзьями, строчки из ее мемуаров говорят о многом. Можно догадаться, что Бакарак был страстной любовью ее жизни... артистической, духовной и физической. «С Бертом Бакараком я взлетаю на седьмое небо... но до сих пор я говорила о нем только как об артисте. Как мужчина, он воплощал в себе все, о чем только может мечтать женщина. Он был нежным и любящим, смелым и храбрым, сильным и верным. А кроме того, он был восхитительным, задумчивым и удивительно деликатным...» В Висбадене Марлен снова встречали оскорбительные лозунги, но теперь она уже к ним привыкла. Большинство зрителей, купивших билеты на ее концерты, хотели услышать ее знаменитые песни и увидеть живую легенду. Концерты в Германии были точно такими же, как в Лондоне и Париже. Марлен всего лишь слегка сместила акценты в сторону немецкого языка. Однако во втором отделении она пела преимущественно англоязычные песни. «Для моей крошки» она всегда пела, сидя верхом на стуле. Ближе к концу она поднималась, закладывала руки в карманы и расхаживала по сцене в луче света. В Висбадене она споткнулась и упала за занавес, сильно ударившись плечом о доски пола. Несмотря на боль, Марлен вернулась на сцену и спела еще две песни, прежде чем уступить место полдюжине девушек в смокингах. Она только не вытаскивала левой руки из кармана. После концерта Марлен и Берт Бакарак встретились с Джозефом фон Штернбергом и его сыном. Только тогда Бакарак понял, что с Марлен что-то неладно. На следующее утро он отвез ее в американский военный госпиталь, где хирург обнаружил перелом предплечья. Когда врач добавил, что видел много подобных травм у английских и американских парашютистов во время войны, Марлен засмеялась. Бакарак же чуть не потерял сознание! Марлен отказалась накладывать гипсовую повязку, но разрешила врачу прибинтовать сломанную руку к телу. На следующей репетиции она попросила как-то замаскировать это несчастье. Турне заканчивалось в Мюнхене. Здесь прощание Марлен с Германией было записано для потомков. Актриса недвусмысленно дала понять, что никогда больше не будет петь на родине, если отношение большинства населения к ней не изменится. Учитывая, что она считала практически всех немцев ответственными за то, что случилось в годы войны, это было очень маловероятно. Когда она в одиночестве улетала из Германии (Берт Бакарак согласился остаться в Мюнхене еще на неделю, чтобы проследить за выпуском альбома «Свидание с Марлен»), было пролито довольно слез, но мало кто сожалел об ее отъезде. Сразу же после турне по Германии Марлен вылетела в Израиль, что создало для нее еще большие неприятности. Власти говорили ей еще до пресс-конференции, что в этой стране ей не позволят петь песни на немецком. За несколько недель до концертов Марлен в Израиль приезжал знаменитый дирижер, сэр Джон Барбиролли, который должен был дирижировать исполнением Второй симфонии Малера. Ему приказали убрать из произведения все вокальные партии на немецком языке. Но если Барбиролли спокойно согласился, то Марлен была чужда сама идея того, что ей не разрешат петь на родном языке. — Израиль был самой замечательной страной, где я концертировала, — рассказывала мне Марлен. — Люди там замечательные. Знаешь, власти пытались запретить мне петь немецкие песни. Тогда я сказала им: «Это ужасно. Я всегда пела на английском, французском и немецком языках и не собираюсь менять свои привычки. Я родилась в Германии, являюсь гражданкой США и живу в Париже. Всем отлично известно, на чьей стороне я была в годы войны». Мои слова не возымели никакого действия, но принесли мне внутреннее удовлетворение. Турне началось в Тель-Авиве. Марлен вышла на сцену и спела «Посмотри на меня пристально», «Мои голубые небеса» и несколько песен из фильмов с такой искренностью и глубиной, чтозавоевала сердца всех собравшихся. Затем она объявила: «Я спою песню о ребенке, который ночью плачет от голода». И спела «Шир Хатан», еврейскую молитву, которую специально для нее написала Зария Саар. Публика устроила ей тридцати пятиминутную овацию. Позже Марлен исполняла эту песню в Хайфе и Иерусалиме с огромным успехом. Именно концерты в Израиле Марлен всегда считала вершиной своей творческой карьеры. Возможно, именно из-за отношения Марлен к Германии Стэнли Крамер в конце 1960 г. предложил ей сыграть роль мадам Бертольт, вдовы нацистского генерала в картине «Нюрнбергский процесс». Основная мысль фильма заключалась в том, что все немцы, а не только нацистская верхушка, виновны в том, что произошло в годы войны. Когда Крамер объяснил свой замысел Марлен, она согласилась принять участие в картине, даже не читая сценария Эбби Манна. Впрочем, ей всегда хотелось сыграть вместе со Спенсером Трейси, так что о своем решении она не пожалела. Позже Марлен писала, что Трейси — «единственный достойный восхищения актер из тех, с кем мне доводилось сниматься». Марлен сама выбирала костюмы для картины. Для этого она заказала в Вене темный костюм со шляпкой в тон. Чтобы дополнить «вдовий образ», она заказала в Германии коробку плотных шелковых чулок и несколько пар старомодных туфель с квадратными носами. Затем она вылетела в Голливуд на съемки. Список актеров, принявших участие в картине, впечатляет. Кроме Спенсера Трейси, в «Нюрнбергском процессе» играли Джуди Гарланд и Монтгомери Клифт. Гарланд безуспешно боролась с нарастающим весом, а Клифт страдал от депрессии. Играл в фильме Берт Ланкастер и немецкий актер Максимилиан Шелл, игравший так, словно от этого зависела его жизнь.